Эротические и порно рассказы

Последнее время в определенных кругах стало модным рассуждать о собственных прошлых воплощениях. Часто дозволено услышать от гостя какого-либо манерного салона горделивую фразу о том, какой потрясающей личностью он был в прошлой жизни где-то там: в Великобритании, либо Франции, или в XII, или в XVII веке…

Так как я вправду помню свои воплощения, то могу точно сказать, что никакой потрясающей личностью я не была. Последнее воплощение, которое мне открыли, относилось к XVI веку – в то время я была тибетским монахом – письмоношей, доставлявшим во вне принципиальные послания настоятеля монастыря Тхарпа-Чхой Лин.

И вот я снова тут – на Земле, в Рф, на рубеже XX-го и XXI-го веков. Но что было меж моим нынешним воплощением и тем монахом – укрыто какой-то пеленой с мерцанием неясных образов и эмоций.

Меня всегда истязал вопросец – почему? Почему так высоко поднявшись по духовной лестнице, я не смогла подняться еще выше, почему меня снова вернули на Землю, да еще и в нечистое женское тело?..

И однажды я сообразила...

Чтоб родиться на данной планете дамой опосля того, как будто побывал тибетским монахом, необходимо было совершить нечто такое, за что и обязано было последовать карий чрез неидеальное воплощение. И тот внушительный перерыв в четыре века, укрытый от осознания мерцающей пеленой, мог означать только одно: что хоть воплощения и были, но не в человеческом виде, как будто в песне у Высоцкого: “…родился баобабом…”. Означает, было совершено нечто такое, что потребовало для искупления целых четыре века воплощений в низшие формы, пока что я не добралась вплоть до человеческой, ну и то женской.

Тому, кто пребывал не в себе, для перехода к высокому воплощению, а потом и к выходу из их круговорота, требуется покаяние. Но покаяние недоступно человеку в состоянии “пока-я-ни-я”. Только возвратившись и осознав себя, индивид сумеет каяться, именно, осознавая себя, давать ответ за свои поступки.

Я хочу знать, что сделал монах в горах Тибета в XVI веке и за что был наказан круговоротом низших воплощений.

Дордже торопился. Маршрут был неблизок, а солнышке уже приближалось к опасной черте. Не глядя на сандалии, горячие камешки обжигали его уставшие ступни. Шафрановое дхоти пропиталось едким позже и запылилось. Давно небритый затылок нещадно зудел и почесывался от прорастающего ежика шерсть.

В пути он был уже семь дней и скоро перед ним должен открыться величавый вследствие 5-ого монастыря, куда он уже пару лет доставлял послания настоятеля монастыря Тхарпа-Чхой Лин.

Устремив взор на возвышающийся впереди перевал, за которым был укрыт монастырь Багтэн, Дордже в привычном темпе переставлял свои натруженные ноги. Там, за перевалом, его ждал маленький покой перед тем, как будто он двинется далее – к монастырю Сэра, последнему в его маршруте.

С ведущей к перевалу каменистой дороги, поднимавшейся по кромке крутого склона, раскрывался вследствие на шин-наг – лесные заросли, устилавшие равнину зеленоватым ковром.

Дордже опять поднял взор на вершину перевала, дрожащую в дальнем мареве, как будто вдруг его нога зацепилась за что-то на дороге.

Посмотрев вниз, Дордже с удивлением увидел лежащий в пыли полотняный ранец. Недоуменно оглядевшись по сторонам, Дордже поразмыслил, кто бы мог это обронить? Подняв ранец, он развязал тесемки и заглянул вовнутрь: там была смена женской одежды, гребень, древесная фляга с водой и хлеб, завернутый в контрастную ткань.

Пара часа обратный он разминулся с караваном спешащих по своим делам торговцев, может быть, это они утратили ранец, хоть он не увидел посреди их дам.

Кропотливо отряхнув ранец от пыли, Дордже положил его на внушительный скала у дороги – может стать, за ним возвратятся, либо он кому-нибудь еще пригодится…

Собравшись двигаться далее, Дордже бросил последний взор по сторонам и вдруг его что-то приостановило – справа, неподалеку от обочины дороги, практически скрытая в травке валялась женская соломенная шляпа.

Монах осторожно приблизился к ней, но поднимать её не стал и лишь осмотрел её. Шляпа была практически новая, и навряд ли её кто-то просто выкинул…

С недобрым предчувствием Дордже раздвинул густые кустики, растущие рядом, и пристально вгляделся через сумрак в скрытое за ними пространство…

Там что-то белело. И это “что-то” по очертаниям очень очень напоминало человеческое тело…

Не обращая внимания на цепляющиеся за дхоти ветки, Дордже начал продираться через кустики, пока что не добрался вплоть до лежащего на земле обнаженного тела.

Остановившись над ним, Дордже увидел, что это дама, точнее, практически девченка, на молодом избитом лице которой запеклась кровь, а глаза заплыли багрово-черными кровоподтеками. Её длинноватые темные косы были обмотаны вокруг самшитового ствола, а рядом валялась разодранная одежда. Все указывало на то, что над несчастной жестоко надругались.

Подняв обрывки одежды, Дордже бережно прикрыл ими тело жертвы, бросив быстрый взор на её искусанные вплоть до синяков мелкие груди, и ноги, на которых бурыми пятнами уже запеклась кровь.

“Кто же это мог ваять?! – думал Дордже, стоя на коленях рядом с женщиной и освобождая её косы. Он был потрясен картиной зверского злодеяния, ему в первый раз пришлось столкнуться с данной стороной жизни. – И что сейчас действовать с телом?”

Вдруг с земли послышался стон.

Дордже от нежданности отшатнулся, так как был уверен, что женщина мертва. Но она шевельнулась и медлительно открыла глаза. Увидев склонившегося над ней Дордже, она хрипло заорала и забилась всем телом, стараясь отползти от него подальше.

Удержав её за плечи, он попытался её успокоить:

– Втихомолку, втихомолку, я не трону тебя, не бойся!

Женщина сжалась под его руками и смотрела на него взором, полным кошмара.

– Не бойся! – повторил он, и, отпустив её плечи, сел рядом с ней.

Смотря на нее с сочувствием, он спросил:

– Кто это сделал с тобой?

Женщина не ответила.

– Ты можешь встать? – терпеливо обратился он к ней опять. – Тут недалеко есть родник, я тебя отведу, там ты сможешь… – он заколебался, выбирая, как будто назвать то, что ей необходимо было ваять, и облегченно добавил: – …смыть с себя грязюка.

Женщина опустила взор на свое тело, чуть прикрытое обрывками одежды и попыталась сесть, но тут же вскрикнула, еще раз откидываясь на землю. Лик её исказилось гримасой боли, а по щекам потекли слезы из плотно сжатых глаз.

– Давай я помогу тебе, – произнёс Дордже, наклоняясь к девушке и подсовывая руку под её плечи.

– Несть, святой папа, – простонала она, пытаясь отодвинуть от себя его руку. – Я не могу, мне больно…

– Я понимаю, но и тут тебе невозможный оставаться, – возразил Дордже, осторожно поднимая её.

Она снова застонала.

– Ежели тебе больно посиживать, давай, я подниму тебя на ноги, – предложил он.

– У меня все кружится перед очами, я не смогу не двигаться, – ответила она.

– Не бойся, я поддержу тебя, – успокоил её Дордже.

Обняв её за талию, он посодействовал ей встать на ноги, и смутился, ощутив, что спина у нее обнажена – он прикрыл её обрывками одежды лишь впереди. Растерянно замерев и чувствуя под рукой её горячую кожу, он не знал, что предпринять. Но тут женщина начала нежданно обвисать на его руках, видимо, опять потеряв сознание, и он чуть успел подхватить её.

“Легкая, как будто перышко райской птички”, – думал Дордже, направляясь к роднику, и спиной раздвигая кустики, чтоб не поранить даму, лежащую у него на руках. В первый раз ему приходилось нести таковой груз, и хоть он утомился за долгую дорогу меж монастырями, её он нес без особых усилий.

– Как будто зовут тебя? – спросил он, увидев, что женщина открыла глаза.

– Чхойдзом… – чуть слышно ответила она.

Добравшись вплоть до родника, он осторожно опустил даму на землю, и, прислонив её спиной к песочному откосу, произнёс:

– Побудь тут, я сейчас вернусь.

Пробравшись через кустики обратно к дороге, он забрал оставленный им на камне ранец, поднял шляпу, валявшуюся в травке, и практически бегом устремился к роднику.

Женщина лежала бездвижно там, в каком месте он её оставил. Услышав шаги Дордже, она зашевелилась и испуганно повернула к нему свое разбитое лик. Дордже опять ужаснулся содеянному с ней.

– Вот, наверняка, это твое? – спросил он, положив рядом с женщиной ранец и шляпу.

Она кивнула и благодарно поглядела на него.

– Хочешь, я отнесу тебя в ручей? Вода облегчит твою хворать. А я тем временем приготовлю помещение для ночлега, скоро ночь, – и он добавил, поясняя: – Тут есть недалеко грот. Двигаться ты не сможешь, а я не смогу кинуть тебя тут одну.

Не дожидаясь её ответа, Дордже подхватил даму на руки и отнес к ручью, вытекающему из родника. Позже перенес её ранец поближе к ней, и направился в сторону скал, в каком месте была грот, в которой он не однажды укрывался от внезапно разыгравшейся непогоды.

Пара дня он выхаживал ослабевшую от утраты крови Чхойдзом, не решаясь продолжить маршрут, и как будто мог, старался облегчить её мучения. Он поил её отваром шалфея и шафрана, прикладывал прохладные компрессы к кровоподтекам на лице и теплую землю, взятую у мышиной норки, смотрящей на восток, к её пояснице.

Все это время Чхойдзом молчала, только кратко отвечая на его вопросцы и настороженно следя за его действиями. В конце концов, к финалу второго дня она нарушила свое безмолвие и поведала Дордже о том, что не так давно овдовела и хотела возвратиться к родичам, живущим в 5 днях пути от деревни её покойного супруга. Не решившись двигаться одна, она напросилась в попутчицы к торговому каравану, направлявшемуся в подходящую ей местность. Но в дороге пятеро торговцев, очарованные красотой юной вдовы, решили вкусить её красот, и, прямо днем затащив в самшитовые заросли, жестоко изнасиловали. Она, прожившая с мужем в любви и ласке практически год, истекла бы кровью после чего страшного совокупления, если б не Дордже.

Он слушал её пристально, не перебивая, и сокрушался про себя о тяготах Пути, выпавших на долю данной несчастной юный дамы.

На 3-ий сутки, в какое время было съедено все, что у их было, включая и хлеб, лежащий в мешке Чхойдзом, они медлительно направились чрез перевал к монастырю Богтэн.

Приведя Чхойдзом в поселок, расположенную неподалеку от монастыря, Дордже оставил её у одной сердобольной дамы, а самолично направился в монастырь, обещая Чхойдзом возвратиться за ней, и на обратном пути в собственный монастырь сопроводить её вплоть до деревни, в каком месте жили её родичи.

Чрез порядочный дней, с ответной почтой, он уже торопился в поселок, в каком месте оставил свою подопечную.

Увидев, он не сходу вызнал её – синяки сошли с её лица, сменившись ласковым румянцем, в движениях пропала болезненная скованность. Она вышла ему навстречу плавной походкой, и остановилась, застенчиво смотря на приближающегося Дордже. В руке она держала знакомый полотняный ранец, заполненный припасами в дорогу.

– Вы пришли за мной, святой отец… – втихомолку произнесла она и с благодарностью склонилась перед Дордже, целуя ему руку.

– Ежели ты готова, то нам пора в маршрут, меня давно ждут в моем монастыре, – произнёс он, и, повернувшись, скоро пошел по дороге.

Чхойдзом попрощалась с приютившей её дамой и поторопилась за Дордже.

За порядочный дней они миновали пара монастыря. Чхойдзом не жаловалась в пути и следовала за Дордже, не отставая.

Он оставлял её в деревнях на время собственного пребывания в следующем монастыре, и каждый однажды, в какое время он забирал её оттуда, он замечал, как будто она, завидев его, облегченно вздыхала, как будто боялась, что он бросит её тут.

В короткие минутки отдыха у дороги Чхойдзом садилась чуток поодаль от Дордже и молча смотрела на него. Она вообщем была молчалива, и Дордже не однажды ловил себя на мысли, что ему бы очень очень хотелось выяснить, о чем она думает.

В какое время они добрались вплоть до монастыря Кабу, рядом с которым не было никаких селений, Дордже пришлось бросить Чхойдзом у водопада, находящегося в часе пути от монастыря.

– Тут ты сможешь отдохнуть, – произнёс он перед уходом. – Я принесу тебе свежую пищу и устрою на ночлег. Не бойся, тут ты в сохранности.

Чрез три часа он ворачивался обратный.

Отведя кустики в сторону, Дордже вышел к водопаду, и ошеломленно остановился: потоки воды алмазным каскадом срывались со скал вниз, и зыбкая радуга дрожала над озером в изножии водопада, в каком месте плескалась совсем обнаженная Чхойдзом. Её стройное тело, все в бисеринках воды, переливалось, подобно алебастру, в лучах солнца, а длинноватые темные волосы темным блестящим шлейфом тянулись за ней по воде.

Почувствовав пребывание стороннего, Чхойдзом испуганно обернулась, но, увидев Дордже, с облегчением захихикала ему.

Выбравшись из воды, она пошла к нему навстречу, совсем не смущаясь своей наготы.

Дордже, как будто завороженный, смотрел на нее. В первый раз он так открыто и недалеко лицезрел обнаженную даму. Обнаружив порядочный дней обратный Чхойдзом, лежащую растерзанной и без сознания в гуще кустов, он видел её тело только мельком, и оно было обезображено насилием. Сейчас же, на ярком солнышке, он сумел отлично разглядеть её, и испугался – испугался женской красы, которая ранее была неведома ему в его монашеской жизни, и той ошеломляющей бури чувств, которую она пробудила.

Дордже с страхом ощутил, как будто снутри у него что-то жарко вскипело, и, прорвавшись потоком горячей крови, хлынуло в низ животика, вздымая одномоментно отяжелевшую плоть.

Чхойдзом шла к Дордже, молча смотря на него с загадочным выражением собственных продолговатых темных глаз. Её точеные мелкие груди, на которых уже практически не осталось следов кровоподтеков, подрагивали в осторожность шагам. Небольшие светло-коричневые сосочки, как будто бусины четок, маняще выделялись на её белой груди.

Подойдя вплотную к Дордже, Чхойдзом остановилась и опустила глаза в ожидании.

Дордже, не способен сдержать искушения, протянул руку и дотронулся вплоть до её груди. Почувствовав холодное прикосновение упругого соска, он медлительно провел по нему ладонью.

Чхойдзом вздрогнула и подняла на Дордже затуманенный желанием взор.

Это было последней каплей…

Дордже, сорвав с себя дхоти, толкнул Чхойдзом на травку, и, нависнув над ней, грубо развел её ноги. Бросив маленький взор на открывшееся ему беззащитное лоно, он с каким-то животным рыком вонзился в него собственной пульсирующей плотью и замер от острого непривычного ощущения… Это было ни с чем несравнимое чувство, какого ему ни в жизнь не доводилось изведывать в собственной жизни.

Откачнувшись обратный, Дордже вызволил из девушки свою плоть и еще раз вошел в нее, желая еще однажды прочуять это классное погружение в горячее влажное лоно, туго охватывающее его со всех сторон, и уже не мог остановиться. Он неистово раскачивался над Чхойдзом, как будто вбивая каждым ударом вглубь её податливого тела один за одним годы собственного принужденного целомудрия.

Чхойдзом, сначала в ужасе замершая под ним, ощутив страстный натиск Дордже снутри себя, вдруг встрепенулась, вскинула ноги, и, подчиняясь его ритму, порывисто задвигалась навстречу. Приглушенный стон сорвался с её губ, и это не было стоном боли.

Зеленоватые кроны шин-нага сомкнулись над ними ажурным шатром. Гомон водопада, птичьи голоса пропали куда-то, а в той тиши, что окутала их со всех сторон, остались только звуки их прерывистого дыхания, стоны и удары тел приятель об друга.

Время остановилось. Дордже не сумел бы сказать, сколько продолжалось это безумие. Он только запомнил, как будто Чхойдзом, цепляясь за его плечи, вдруг заорала и затрепетала под ним в судорогах удовольствия, на которые тут же откликнулась его плоть.

С отчаянным стоном выплеснувшись в глубину её тела, Дордже, тяжело дыша, откатился от Чхойдзом и распростерся в изнеможении на увлажненной от водяной пыли травке. У него было такое ощущение, как будто с него содрали кожу и нервишки, он закончил принимать вселенная, а в голове не было ни одной мысли. Тяжкий дурман навалился на него, не давая поднять закрывающиеся веки.

Порядочный длительных мгновений он ничего не понимал, но равномерно голова начала проясняться и на него нахлынуло ощущение непоправимой вины.

“Что я наделал?! Что она со мной сотворила?!..” – мысленно простонал он, приходя в себя.

Неуклюже поднявшись, Дордже побежал на дрожащих ногах к озеру и опустился в его прохладные воды, пытаясь остудить тело, еще опаляемое вспышками памяти о недавней близости. Он лег на мелководье так, чтоб тело его омывалось стремительными струями убегающего из озера ручья, и, закрыв глаза, откинулся головой на песочный берег. Он лежал недвижимо, пока что не ощутил, что тело его совершенно обморозилось. В то время он поднялся, и, повернувшись спиной к сидящей на берегу Чхойдзом, принялся ладошками стряхивать с себя капельки воды.

Нежданно он ощутил, как будто жаркое тело Чхойдзом прижалось к нему сзаду, и мелкие горячие руки, обняли его. Порхнув по его груди, они двинулись вниз, устремляясь к его уже успокоившейся плоти.

– Несть! – крикнул Дордже, отрывая от себя эти ласкающие руки и поворачиваясь к их владелице.

Чхойдзом, отступив от него на ход, испуганно смотрела на него.

– Несть! – еще однажды повторил Дордже. – Оставь меня в покое! – и он с силой толкнул её в грудь.

Не удержавшись на ногах, Чхойдзом свалилась навзничь.

Ему вдруг захотелось колотить и даже топтать её ногами за то, что она ввела его в искушение, за то, что принудила совершить громадный ошибка. Но, смотря на покорно лежащую перед ним Чхойдзом, он ощутил, как будто уже однажды взведенная пружина страсти еще раз начинает раскручиваться где-то снутри него непреодолимым ослепляющим желанием.

Чхойдзом, увидев, как будто его плоть дрогнула, наполняясь новой силой, обширно развела ноги в приглашающем движении и чуток приподняла ноги навстречу ему.

Он бросился на нее, скачком ворвался в уже знакомую глубину, и, страдая от своей беспомощности, не дающей ему справиться с охватившим его вожделением, впился зубами в её призывно торчащий сосок.

Чхойдзом дернулась и, сладострастно вскрикнув, выгнулась ему навстречу. Он, уже не сдерживаясь, начал кусать её грудь и шейку, оставляя на их глубочайшие следы с тут же проступающей кровавой росой, и чувствуя, как будто обуреваемый новой страстью – страстью всех насильников мира, с удовольствием терзающих свои жертвы, погружается в черный омут упоения чуждый болью. Но его жертва делила с ним это удовольствие, и на краю его заволоченного страстью сознания вдруг вспыхнула смятенная дума, что от той демонической пучины, в которую неудержимо увлекала его Чхойдзом, его уже не уберегут никакие молитвы и посты. Он будет ниспадать в нее, одолеваемый все новыми пороками…

Дордже ужаснулся данной мысли и, пытаясь приостановить это наваждение, с силой сжал гортань той, в которой он увидел воплощение всех собственных искушений.

Чхойдзом забилась под его руками в попытке вырваться, лик её налилось черной кровью, но её судорожные движения лишь посильнее распалили его. Он еще крепче сжал её гортань, продолжая вмешиваться вглубь её тела, и в тот момент, в какое время она, в конце концов, обмякла под ним, он содрогнулся в пароксизме оглушающего экстаза, изливая жизненную воду в уже мертвое тело.

Отодвинувшись от девушки, Дордже полежал пару минут, усмиряя сбившееся дыхание, позже окинул неподвижное тело Чхойдзом долгим прощальным взором и поднялся.

Даже не взглянув на свое дхоти, мокрой оранжевой тряпкой валявшееся на берегу, он решительно направился к водопаду.

Цепляясь за скалистые выступы, он карабкался вверх, не обращая внимания на то, что солнышке нещадно опаляет ему спину, что растущие на горах кустики царапают его обнаженное тело, а с ободранных коленей стекают ручейки крови, смешиваясь с каменистой почвой под его ногами.

Солнышке уже практически склонилось к закату, в какое время он оказался на вершине горы, с которой срывался водопад.

Выпрямившись во весь рост, Дордже взглянул вниз. Там уже залегли тени, но он все таки сумел рассмотреть белевшее на изумрудной травке совершенно крошечное с таковой высоты тело Чхойдзом.

– О, громадный Будда, я утерял собственный Маршрут! Я дважды согрешил за один сутки и не хочу хворать множить свои прегрешения. Пусть 3-ий ошибка прервет цепь моих злодеяний! – произнес он, делая ход вперед.

В какое время он летел вниз совместно с шипящими потоками воды, он не чувствовал ни ужаса, ни боли. И даже ощущение вины покинуло его – он искупил её, принося в жертву свое грешное тело. Дух не погибает, и он еще возвратится на эту землю в другом обличии…

Он представлял себя бессмертной капелькой жизни, которая вечно будет срываться вниз – водой в водопаде, росой с травинки, семенем в лоно женщины…

Санкт-Петербург,

5 марта 2000 года