Эротические и порно рассказы

Изображение Рембрандта “Даная” - гимн любви и женской красе. Гимн, звучащий через века. Шедевр евро возрождения. Но мне она внушает кошмар, я её без содрогания созидать не могу. Удивительно? Не это удивительно, а то, что к этому привело…

К середине того лета, дамский вопросец стал невмоготу, неизменные разборки с любимыми, в стиле “любишь - не любишь”, были поперек гортани, и я принял решение сбежать от их на рыбалку.

Самым огромным препятствием к этому побегу, была неувязка с палаткой, которую сожгли, по глуповатой неосторожности, в прошедший однажды, на объединенных праздничках “Большой ухи” и “Большой пьянки”. Проживать стало негде. Но, неосторожно отмахнувшись от данной трудности, я принял решение проникнуть на постой к кому-нибудь из местных, и оказался в тряском Пазике – “Хочу стать Икарусом”, какой повез меня прочь от выяснения отношений, и слезоточивой болтовни.

Автобус катился по полуденной жаре, которую трепал ветерок, задувавший во все окна. Попутчиков было мало и, потому что природа не терпит пустоты, все свободно распределились по жаркому автобусному чреву. Я посиживал, со своим рюкзаком и удочками практически у входа, за один строй вплоть до кабинки водителя. Лицом ко мне, прислонившись спиной к пластмассовой водительской перегородке, села женщина. Не кросотка, но с приятным и симпотным лицом, начинавшая заходить в пик девичьей формы охотницы за мужским полом. В меру наложенный мейкап, накрашенные ноготки, короткое платьице, открывавшее тонкие зацелованные солнцем ноги, не подойти и не заговорить с данной “Дианой”, было нереально. Нереально, но не для меня, я видел насквозь все эти дамские повадки – для того и села на неловкое помещение, спиной к водителю, чтоб все желающие могли на нее полюбоваться. Я демонстративно достал газету, не для того я удрал из городка, чтоб тут же заводить новоиспеченный роман. Вот вернусь, в то время другое занятие, – на каждую Диану по капкану!

В какое время глаза утомились от чтения на тряской дороге я поглядел вперед и увидел, что женщина дремлет, откинувшись на перегородку водителя и положив под голову какую-то кофту. Руки её лежали на сиденье, ладонями вверх. Колени больше не прижимались приятель к другу, а свободно разошлись и её ноги стало видно практически вплоть до трусиков. Отличные ноги – тонкие, загорелые, покрытые золотистым пушком, они были метрах в полутора от моих глаз, и я уже пожалел о собственном целомудренном решении. Собрав свою волю в кулак, я стал глядеть в окно. Пейзаж не впечатлял. Тянулись поля, в рамках из корявых кустов “а ля саксаул”. Целые поля скуки. Это за окном, зато снутри автобуса бесплатная эротика. Халява сэр! Я снова поглядел на даму. Расслабившись во сне, и покачиваясь на сиденье, она незначительно сползла вниз и маленький подол её легкого платья, вообщем закончил что-либо укрывать. Мне стали видны не только её ноги вплоть до самого верха, но и практически все белые трусики увенчанные узенькими кружевными полосами. Белизна трусиков светилась, по сопоставлению с загорелыми ногами. Ткань обтекала животик и складками, повторяющими складки её тела, устремлялась в самый низ. Глаз было не оторвать. Я вцепился в свои удочки, превратившиеся в фаллический знак, и из последних сил боролся за свободу воли.

Хватит, сыт по гортань, даже из городка удрал! Я снова уставился в окно, за которым тянулись все те же унылые кустики – кусты, кусты – трусики, трусики – кусты. И что за непристойность в голову лезет. И снова, так недалеко и так волнующе, девичьи ноги, узоры меж смуглой кожей и белой тканью, круглый животик. Кустики – кусты...

Так я промучился еще минут 40, пока что автобус, утомилось вздохнув, не остановился среди деревенской улицы, вившейся вдоль Темной речки, к которой я так стремился. Выйдя из автобуса, я в конце концов избавился от наваждения, а женщина, так и не узнав предпосылкой кипения каких страстей она была, покатила далее так и не проснувшись.

На улице стояла не просто жара, а жара душноватая, обещавшая приближение грозы и вселявшая тоску, потому что с грозой рыбалка накрывалась. Сдаваться и убираться в столица на попутке не хотелось, не считая того, была ожидание, что дождик будет кратковременным и завтра все пойдет как следует.

Время было послеобеденное, по телеку шел следующий сериал и на улицах не было даже собак. Таскаясь по дышащей зноем улице, я заходил то в один здание, то в иной, но радости по поводу моего появления ни один человек не испытывал. У всех кто-нибудь гостил, жили внуки из городка, либо просто боялись сторонних. Вихрь гонял по улице пылинка, свивая её в небольшие жаркие смерчи, расположение духа уже стало портиться, в какое время один сердобольный дедок посоветовал сходить к бабке Зине.

- Она можа пустит, у нее ни в жизнь никого не бывает. Правда нежели чертей не боишься.

- А что, там водятся?

- А водятся, не водятся, но молвят не чисто у нее. Смотри самолично.

Это меня не отпугнуло, в такие сказки я еще в детстве надеяться закончил. В столица вернусь, будет, о чем поведать. Заинтригованный я пошел туда, куда меня послал дед. Здание как будто здание. Не ужаснее остальных. Может, староват слегка, но не так, чтобы как будто у бабы Яги в землю врос, и крыт соломой. Нормально крыт, шифером, крыльцо высочайшее, половой краской выкрашено. Под крышей окно в светелку, в общем, ничего ужасного. Правда номер у дома был 13, наверняка отсюда и легенды.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Практически сходу, как будто как будто меня ждали, послышались шаркающие шаги, дверь с удавленным хрипом открылась, и на пороге возникла - колдунья не колдунья, но дама очень на нее схожая. Еще не дряблая старуха, но из категории теток давно вышедшая, она тяжело встала передо мной на отечных ногах, обутых в растоптанные тапочки. Отдутловатое лик с выпуклыми водянистыми очами, хорошем не светилось.

- Чего нужно?

Я выложил свою просьбу, и приготовился получить порцию брани, но заместо этого она нежданно произнесла:

- Рыбак означает, ну заходи, однажды рыбак, тут у каждого своя рыбалка.

Я поплелся за ней, по полутемным сеням. Перед тяжеленной, обитой старенькыми одеялами дверью в избу, она остановилась и произнесла:

- Сейчас у тебя с рыбалкой все равно не выйдет, гроза идет. Давай вещи сложишь, я тебе молока дам, а позже, действовать тебе все равно нечего будет – баню истопи. У меня парилка отменная, по белому, вон на задах стоит. Средств мне оставь, я тебе к ночи ужин сготовлю.

Тетя Зина, как будто она повелела себя именовать, владела замашками терана. Ткнув толстым пальцем в направлении лестницы, она отвела мне под жилище светелку под крышей, что-то вроде малеханькой мансарды, в которой ничего не было, не считая старенькой стальной кровати и старого венского стула. Восходить в светелку приходилось по древесной лестнице, любая ступень которой, выпевала свою ноту, совместно складывающиеся в какую-то странную фразу. Перед лестницей, в старенькой древесной рамке висела репродукция Рембрандта “Даная”, вынутая из какого-то журнальчика. Луч света от малеханького окошка падал прямо на картину и женская фигура на ней, светилась сама собой, протягивая руку мне во след. В избе, удивившей меня количеством травки, развешенной в пучках под потолком, она напоила меня молоком из настоящей крынки, и выпроводила топить баню, совсем не интересуясь моим желанием.

Стоя под открытым небом, я увидел, что горизонт на западе потемнел, и гроза вправду будет. Оставалась ожидание, что дождик не будет затяжным.

Для городского меня, деревенская парилка редкое удовольствие. Я с наслаждением возился с дровами, печкой и водой, с наслаждением умывался, мешало лишь неотвязное чувство того, что я не один, что за мной кто-нибудь подсматривает. Чувство было так мощным, что я пару однажды резко обернулся, ожидая узреть какие-нибудь глаза, но никого не отыскал, обругал себя шизофреником и успокоился.

Ворачиваться в здание пришлось под начинающимся дождиком, 1-ые капли которого, шумно ударили по земле, приятно охладили разгоряченные баней щеки.

К моему приходу тетю Зину как будто подменили. Провожал меня державный теран, свирепый и ворчливый, а встречала хорошая деревенская бабушка, дождавшаяся в гости любимого внука. Я стал и золотой, и соколик, и вообщем самый ненаглядный. Может она лишь мытых мужчин любит, либо я провонял чем в автобусе? Вопросец остался невыясненным.

Ужин она вправду приготовила, картошка, грибочки, огурчики, сметанка – самый деревенский набор. Украшением стола была крупная стеклянная бутыль, старинного вида, заполненная коричневатой жидкостью. Жидкость оказалась хороший наливкой, тети Зининого производства. Сама она хлебать отказалась, сказав что-то про давление, а меня с наслаждением и не скупясь, угощала. Наливка ароматно пахла какими-то травками. О их и шел диалог за столом. В чем, в чем, а в этом она разбиралась. По словам тети Зины она лечила травками всю поселок. Дрянной глаз отводила, девкам замуж, выйти помогала, но злые и неблагодарные люди считают её ведьмой. А она злого не не делала, просто отлично травки знает - травки они все могут.

- Ну, уж так и все? Усомнился я.

Естественно. Что касаемо человека, то все может быть.

Помня свое 1-ое впечатление от тети Зины и её недавние слова о том, что её считают ведьмой, я спросил:

- А вот перевоплотить кого–нибудь, либо самой во что- нибудь превратиться?

- Сказок что ли начитался! Преобразовываться. Для чего преобразовываться, нужно просто, чтоб тебя таковой видели, какой сама хочешь. Вон она конопля-то. В любом овраге растет. Спорынья снова же.

Диалог становился все увлекательнее, но или опосля бани, или опосля выпивки, меня так потянуло в сон, что я отправился к себе, провожаемый скрипом ступенек, очевидно сказавших что-то осмысленное, и Данаей, помахавшей мне рукой.

Пробудился я посреди ночи, на столе горела свеча, торчавшая из маленького граненого стакана. И в комнате я был не один. На единственном венском стуле посиживала, в чем мама родила, прекрасная полноватая дама средних лет. Золотистые волосы, распущенные по плечам, обрамляли прекрасное лик, сияли в свете свечки и растворялись в ночной темноте. Сказать, что я удивился, это не сказать ничего. Сон как будто рукой сняло, тем более что дама показалась удивительно знакомой.

- Вы кто?

- Я твоя увлечение, дорогой, самая крупная и последняя увлечение.

После чего, она вдруг вороватым движением руки с золотым браслетом, сдернула с меня простыню и заскочила на кровать так, что я оказался зажатым меж её ног, а поточнее был просто придавлен её толстыми ляжками. Я сделал попытку вскочить, но мне удалось лишь дернуть головой – мое тело мне не повиновалось! Она сообразила это и громогласный захохотала, откинувшись обратный. Сейчас она колыхалась нужно мной во всем порнографическом совершенстве, качались её большущие груди, наполненный животик, увенчанный снизу здоровой темной мочалкой, покоился у меня на груди. Чрез мгновение я стал сразу и зрителем и основным героем безобразной порнухи, превратившись в неутомимую секс-машину, которую я не мог приостановить. Мне дозволено было лишь с удивлением следить, что вытворяет мое тело, повинуясь мельчайшим бесстыдным фантазиям данной толстой тетки. Перед моими очами нескончаемо мелькали то её ляжки, то груди, то необъятные ягодицы. Из всего этого пиршества плоти время от времени выплывало её круглое лик, облепленное мокрыми от пота волосами. Оно впивалось своим ртом мне в губы, в какое время наступала короткая пауза, либо заходилось в животном смехе в моменты экстаза.

Оргия длилась порядочный часов, вплоть до того момента, в какое время за окошком не стало светать. Моя ночная гостья оттолкнула меня, как будто надоевшую игрушку, задула свечу, на треть оплывшую и спаленную, и сказав:

- Прощай дорогой!, - выскочила из комнаты. Я упал на мокрую кровать. Сил не просто не было, их не было вообщем, никаких.

Сколько после чего я пролежал, нечего не соображая, то засыпая, то глупо бодрствуя, не знаю. В какое время я незначительно пришел в себя, то увидел на столе вареную картошку, соленые грибы, и снова ту же самую бутылку вина, которым вчера вечерок меня угощала старуха. Пока что я ел, сил незначительно прибавилось, и даже возникли какие-то туманные мысли или про рыбалку, или про то, что отсюда нужно уматывать, но скоро меня снова неудержимо потянуло в сон и я погрузился на кровать.

Пробудился я ночью и снова от света свечки.

- Дорогой, я опять с тобой!

Ничего не слышал в жизни ужаснее. Эти похотливые телеса снова были тут и прошедшая ночь повторилась вполне, а может стать, еще изощреннее, поэтому, что чувствуя мою усталость, она взяла все деяние в свои руки и насиловала мое распростертое тело, не заботясь о том, как будто ему приходится под весом её ненасытного чрева.

Под утро она задула свечу, от которой остался маленький огарок и, оставив меня растерзанного и раздавленного, произнесла:

- У нас еще одна ночь, последняя ночь, дорогой!

Чрез порядочный часов я незначительно начал соображать. В голове шумело, руки тряслись, но через данный гомон, понемногу пробивалось сознание того, что третью ночь мне не пережить, и что чем быстрее я отсюда уберусь, тем лучше. Я поднял тяжелые веки и увидел, что на столе та же пища, что и вчера, но разума не притронуться к ней, на данный однажды хватило. На то, чтоб натянуть одежду ушло возле часа. Постоянно борясь с желанием упасть в забытье, я оделся, покачнувшись ухватился за спинку кровати, толкнул дверь и вывалился в небольшой тамбур ведущий на лестницу. Переведя дух открываю еще одну дверь. Но заместо того, чтоб оказаться на лестнице, оказываюсь снова в комнате из которой вышел. Наверняка голова закружилась, и я двери перепутал. Еще одна поползновение и тот же итог. Я начал что-то понимать, снова потащился в тамбур, но заместо того, чтоб выйти на лестницу, развернувшись попробовал войти обратно в светелку, и… оказался на лестнице. Один итог есть. Оставалось спуститься, но в какое время еле стоишь и постоянно борешься с желанием присесть, а лучше прилечь, задачка не обычная. Я поставил ногу на верхнюю ступень, и тут она проскрипела такую матершину, что я не столько от усталости, сколько от удивления, споткнулся и покатился вниз. При всем этом любая ступень провожала меня таковыми проклятиями, которых я даже в армии не слышал. Ударившись обоими коленями сразу в самом низу лестницы, я покачиваясь встал. Передо мной была горница которой ранее в старухином доме не было – это я помнил точно – не откуда ей было взяться. Среди комнаты старинная кровать с тяжелым пологом, а на кровати, я к собственному кошмару, вижу свою ночную гостью, которая призывно машет мне рукой в золотом браслете, приглашая подойти. Я отшатываюсь, ударяюсь затылком о стену и вижу картину в облезлой раме, на картине Данаю, которая уже столько веков ожидает собственного возлюбленного. С клокочущим скрипом начала раскрываться дверь в избу, на пороге, не твердо стоя на опухших ногах, возникла тетя Зина. На её лице поначалу отразилось настоящее изумление, а позже она сказала:

- Дорогой! Ты это куда собрался?

Из последних сил, ожидая еще одного подвоха, я рванулся к двери на улицу, на свободу, боднул обеими руками дверь и, поскользнувшись на крыльце свалился, ткнувшись лицом в ледяные иголки колючего снега. Вдоль улицы мела поземка, прохлада сходу пробился через рубаху к моему выдернутому из лета телу. Я замер онемев, но не навечно, поэтому, что за спиной послышались шаркающие шаги, и вплоть до боли знакомый глас в спину мне произнес:

- Дорогой! вернись, замерзнешь!

Я бежал на непослушных разъезжающихся ногах вдоль улицы, а в спину меня толкал её смех – длинный так, что я и сейчас с страхом просыпаюсь от него по ночам, ожидая узреть около собственной постели полную кросотку с золотой кожей и волосами.

Вам “Даная” нравиться? – вы не там её видели.