Эротические и порно рассказы

(Из воспоминаний 1911 года)

Она стояла на берегу моря и отрешенно смотрела вдаль.

Белые пароходики по очереди отплывали от причала, разнося над волнами шоколадные обертки и обрывки песен, вырывающиеся из неплотно закрытых дверей палубных ресторанов.

В капризном пенистом прибое уже проскальзывали недовольные осенние нотки, но бабье лето еще пробовало согреть своим призрачным теплом поредевший поток отдыхающих. Вообщем данный поток сейчас практически иссяк. Традиционно многоголосая летом Ялта к осени притихала, и Религия часами прогуливалась в одиночестве по безлюдной набережной.

Уезжать ей отсюда не хотелось, хоть все её знакомые уже давно возвратились восвояси к своим будничным делам и заботам.

Религия не обожала осень – в эту пору она постоянно грустила, в особенности в Петербурге. Уж лучше пережить данный печальный переход к зиме тут – в Ялте, которая вся была пропитана воспоминаниями о жарких днях и теплых сумерках, чем медлительно сходить с разума в малеханькой трехкомнатной квартирке на Васильевском полуострове, смотря, как будто неприятный свинцовый дождик днями расстреливает съежившуюся под ним землю.

Ей казалось, что ежели она когда-нибудь умрет, то это случится непременно осенью во время такового сероватого дождика, какой для нее был навсегда связан с болью и слезами. Конкретно в таковой дождик 5 годов назад, ворачиваясь из театра, она попалась на глаза трем подвыпившим английским матросам. Они не были с ней грубы, но держали её за руки прочно и зажимали ей рот, пока что 1-ый из их опытнейшеми движениями разрушал узкую границу, отделявшую её от дамы.

От данной встречи ей остались долгое время непрекращающееся кровотечение, жесточайшая простуда и стойкое брезгливость к близости с мужиками. Ей сейчас была неприятна даже дума о браке и обязательствах, которые он налагал на супругов.

Превозмогая недомогание, Религия целыми днями лежала на оттоманке, и, смотря, как будто прохладные струи дождика стекают по оконному стеклу, размышляла об отношениях меж мужиками и дамами. Романтичный флер навсегда слетел для нее с этих отношений. Ей казалось, что она сообразила сущность парней, которые за прекрасными словами и ухаживаниями умело скрывали свое истинное лик, оказываясь на поверку просто похотливыми самцами, силой берущими самку, в какое время им того захочется. И несчастные дамы в данной ситуации являлись для их только покорным инвентарем ублажения их страсти.

“Хотя, – тут же поправляла себя она, – дамы также бывают разными…”

Как будто, к примеру, те, что приходили в здание её тетки под видом подруг, без умолку балагуря о собственных любовных интрижках за спиной мужей. Такие девицы вызывали у Веры не наименьшую неприязнь.

Чрез какое-то время, дойдя в логике собственных рассуждений вплоть до вывода, что все люди – порочны, и их дела – грязюка, Религия не захотела больше никого созидать – ни парней, ни дам. И, в конце концов, вообщем отказалась воспринимать гостей, включая и Владимира Дмитриевича, давно не скрывавшего к ней собственных эмоций.

Уже год все с нетерпением ждали, в какое время Владимир Дмитриевич сделает Вере предписание, но он наносил нескончаемые визиты и все никоим образом не мог отважиться на окончательное пояснение.

Религия, пребывая в полном расстройстве эмоций, была сейчас даже рада этому.

Анастасия Павловна, сестра Вериного отца, у которой Религия жила опосля погибели родителей, сходу ощутила произошедшую с ней перемену, и донимала племянницу, пытаясь выяснить о причине её изменившегося поведения.

Не выдержав натиска расспросов, Религия поведала ей об изнасиловании, и прочитала в очах отшатнувшейся от нее тетки нескрываемую брезгливость.

– Доигралась, театралка… – презрительно вымолвила Анастасия Павловна, окидывая Веру таковым осуждающим взором, как будто перед ней стояла падшая дама. – Кто же тебя сейчас замуж возьмет? Одна путь – в содержанки…

Религия ужаснулась схожей участи, и подумав: “Тогда уж лучше в монастырь!”, разрыдалась, и, убежав к себе в спальню, свалилась ничком на кровать.

А на последующий сутки явившийся без приглашения с визитом к Вере Владимир Дмитриевич нежданно сделал ей предписание и был очень обескуражен, получив от нее отрицание.

Анастасия Павловна, обрадовавшаяся было, что обесчещенная племянница будет сейчас пристроена, взъярилась на Веру, услышав, как будто та отказывает Владимиру Дмитриевичу, и закатила ей дикий дебош опосля его ухода.

– Убирайся из моего дома, тут не помещение таковым глуповатым и испорченным девицам! – бросила она в сердцах в заключение, после этого вышла, гордо неся голову и громогласный хлопнув дверью.

Вобщем, Религия была обязана покинуть здание тетки, и, подыскав себе съемную квартиру, переехать туда, оплакивая утрату собственной девственности и надежд на будущее.

Средства, оставшиеся ей от родителей и реализации их дома, дозволяли Вере проживать без помощи других, но она, не привыкшая проживать одна, 1-ое время ощущала себя совсем одинокой и брошенной всем светом.

Владимир Дмитриевич, не пожелавший смириться с отказом Веры, какой она даже не захотела ему разъяснить, не застав её дома в собственный следующий визит, очень очень удивился и потребовал разъяснений от Вериной тетки.

Анастасия Павловна, пребывая в внушительный сердитости на племянницу, мстительно поведала ему все без утайки, и была разочарована, увидев на лице Владимира Дмитриевича заместо досады либо потрясения нежданно довольную ухмылку.

Спросив адресок Веры, Владимир Дмитриевич, еще однажды и уже как-то таинственно улыбнувшись, раскланялся и ушел.

Представ чрез порядочный дней перед удивленной Верой на пороге её новой квартиры с букетом роз и бутылкой шампанского, Владимир Дмитриевич сразу же объявил ей:

– Религия Николаевна, мне необходимо с вами серьезно побеседовать!

Религия, помешкав секунду в нерешительности, молча отступила в сторону, приглашая его войти.

– Драгоценная Религия Николаевна, – торжественно начал Владимир Дмитриевич, сняв пальто и шляпу и проходя в маленькую гостиную, – я все вызнал от вашей тетушки, и очень очень вам сочувствую. Я сейчас знаю, почему вы не приняли мое предписание, и оценил вашу скромность, но уверяю вас: произошедшее с вами не имеет для меня никакого значения.

– Для вас: возможно… – обидно усмехнулась Религия. – Но для меня это, к огорчению, имеет даже очень очень огромное значение. Не уговаривайте, я не выйду за вас замуж, Владимир Дмитриевич, и ежели это незначительно успокоит ваше гонор, добавлю: и ни за кого другого…

– Религия Николаевна, я сейчас и не настаиваю, – произнес Владимир Дмитриевич, прикладывая руку к сердечку, – но должен увидеть, что вы очень молоды, чтоб проживать одной, без мужской поддержки. Я бы хотел стать вашим другом, близким другом…

– Как близким? – неприязненно посмотрев на него, прямо спросила Религия, сообразившая, к чему тот клонит.

– Как дозволено ближе, – ответил Владимир Дмитриевич, дерзко смотря на Веру, и улыбнулся: – Сейчас ведь не осталось никаких препятствий для нашего сближения…

– Вы так думаете?! – была шокирована его откровенностью Религия.

– Естественно, драгоценная, – покровительственным тоном произнес тот, подходя к ней и беря её за руку. – Препятствием для сближения меж мужиком и женщиной является её невинность, но вы-то сейчас женщина… И, честно говоря, я очень очень рад этому замечательному обстоятельству!

– Вы рады, что меня изнасиловали?! – потрясенно воскрикнула Религия, отнимая у него руку и отодвигаясь.

– Ну, для чего же так грубо! – поморщился Владимир Дмитриевич. – Я рад, что за меня сделали черновую работу. Сейчас традиционно болезненное расставание с девственностью не помешает мне утолить вашу чувственность. А вы, поверьте мне, очень очень чувственная дама, лишь сами еще об этом не подозреваете.

Он еще раз приблизился к Вере и вдруг порывисто обнял её, прижавшись к ней всем телом.

– Я хочу, чтоб ты стала моей! – страстно произнёс он и впился в Верины губы твердым болезненным поцелуем.

Религия запротестовала, подаваясь обратный, но Владимир Дмитриевич продвигался вслед за ней, продолжая лобызать её, пока что они не уперлись в стол.

Религия, которой уже было некуда отходить, еще однажды попыталась оттолкнуть от себя Владимира Дмитриевича, но он, подхватив её под ягодицы, быстрым движением усадил на стол.

Она дернула ногами, норовя ударить его, но он успел упредить толчок, и, сжав крепкими пальцами её колени, развел их в стороны, вторгаясь своими бедрами меж ними.

Религия от резкого движения Владимира Дмитриевича повалилась на спину, ударившись затылком о твердую столешницу.

– Не принуждай меня действовать тебе больно, – попросил Владимир Дмитриевич, придерживая её рукой. – Я этого совершенно не хочу…

Почувствовав, что она закончила сопротивляться, он окинул её долгим оценивающим взором, и, задержавшись на её груди, произнёс:

– Религия, подумай сама, каково проживать одинокой даме в нашем жестоком мире… Я буду тебе опорой, и никому не дозволю тебя обидеть, лишь согласись стать моей… Я так тебя хочу!..

И он показал ей силу собственного желания, прижавшись к ней своим готовым к решительным действиям телом.

Религия молча закрыла глаза.

Восприняв её безмолвие, как будто согласие, Владимир Дмитриевич, резко выдохнув, стремительными движениями поднял пышноватые юбки Веры, оголяя её тонкие ноги.

– Ты узреешь, драгоценная, узреешь, как будто тебе будет отлично! – хрипло шептал он, одной рукой расстегивая штаны, а иной нашаривая у Веры меж ног. – Тебе не будет больно, ты же уже не женщина.

Почувствовав, как будто вовнутрь нее вторгается чужеродное жесткое тело, Религия открыла глаза и, подняв прохладный взор на собственного прерывисто дышащего любовника, произнесла:

– Ежели вы не желаете стать испачканным, лучше отпустите меня – меня сейчас стошнит…

Владимир Дмитриевич на секунду замер, а позже, усмехнувшись и не отпуская её, наклонился, завернул окраинный вязаной скатерти на лик Веры, и произнёс:

– Непременно отпущу, драгоценная, но не ранее, чем кончу, я очень долгое время этого ждал…

Возможно, он принял решение сполна вознаградить себя за долготерпение, поэтому что заканчивать не спешил…

Вере было жарко под скатертью, спина её начала онемевать от твердой поверхности стола, но Владимир Дмитриевич все раскачивался и раскачивался над её телом под жалобный скрип дерева.

Вере было не столько больно, сколько противно, как будто в нее кто-нибудь с глупый сосредоточенностью вонзал палку от метлы.

В конце концов Владимир Дмитриевич задергался, натянулся, как будто струна, и громогласный выкрикнув название Веры, обессиленно навалился на её грудь, тяжело прижимая Веру к столу.

Она еще некое время чувствовала в себе судорожное подрагивание его опадающей плоти, и, брезгливо сжав мускулы, вытолкнула его из собственного лона, ожидая, в какое время же её, в конце концов, оставят в покое.

Как будто почувствовав это, Владимир Дмитриевич зашевелился.

С усилием поднявшись, он убрал скатерть с Вериного лица, и, смотря на даму затуманенным взором, произнёс:

– Религия, прости мне мою несдержанность, но ты была для меня самой желанной на свете!

– Уже “была”?.. – прохладным тоном уточнила Религия, разглядывая лик Владимира Дмитриевича и равнодушно отмечая на нем конфигурации, вызванные их близостью.

– Ну что ты! – поторопился поправиться тот, сразу приводя в распорядок свою одежду. – И была, и есть! И надеюсь, что и далее так будет… – и он испытывающе глянул на нее.

– Посмотрим… – неопределенно произнесла Религия, опуская взор.

Взбившиеся на животике пышноватой копной крахмальные юбки не скрывали её тела. Но её почему-то уже не смущало, что она лежит с обширно разведенными ногами перед мужиком, какой откровенно рассматривает её. В ней как будто щелкнул какой-то переключатель, отключающий не только всяческий совесть, но и душевные терзания.

“Содержанка, так содержанка, – равнодушно поразмыслила она. – Не он, так остальные будут пользовать меня, пусть уж лучше будет пока что он один”.

– Вы не будете так любезны, снять меня со стола? Я совсем не могу шевелиться: все тело одеревенело, – произнесла она, осуждающе смотря на Владимира Дмитриевича.

– О, прошу прощения! – воскрикнул тот, и, подхватив Веру на руки, отнес её к кровати. – В последующий однажды мы используем это, хворать удобное, ложе…

Религия прожила с Владимиром Дмитриевичем практически три года.

Сначала у их были неизменные конфликты по различным поводам. К примеру, он обожал, раздевшись перед ней донага, выставлять ей на обозрение свои мужские плюсы и вопрошать, как будто он ей нравится. В какое время же она отвечала совсем равнодушным голосом, что он очень очень прекрасен, он сердился и орал, что она его не любит, и уходил, оставляя её одну на целые недельки. Но позже он снова ворачивался, и, вручая ей дорогие подарки, жарко шептал на ухо, что она, вправду, самая хотимая для него дама. В эти периоды примирения он водил её днем на вернисажи, вечерами – в сцена либо ресторан, а ночью долгое время трудился над её безучастным телом, пытаясь добыть хоть бы искру огня из её ледяного равнодушия.

В общем-то, он относился к ней неплохо, и она со временем научилась внушительно изображать страсть в нужные для него моменты, в то же время сама при всем этом не чувствуя ничего, не считая желания, чтоб это кислое занятие осталось, в конце концов, сзади.

В эти годы единственной страстью Веры было чтение, увлечение к которому еще в дальнем детстве привила ей мать. Книжки помогали Вере избавляться от меланхолии, которая все почаще обхватывала её, в особенности в дождливые осенние вечера.

Заметив у Веры страсть к литературе, Владимир Дмитриевич поначалу огорчился, тупо приревновав её к книжкам и писателям, их написавшим, но позже самолично стал приносить ей в подарок книжные новинки, и равномерно у Веры составилась хорошая библиотека.

Получая от Владимира Дмитриевича новенькую книжку, Религия отрадно кидалась ему на шейку и целовала его своими мягкими губами, что приводило не избалованного её лаской Владимира Дмитриевича в наполненный восхищение. Потому, в какое время Религия выразила желание заняться иностранными язычками, Владимир Дмитриевич, ожидая новейших проявлений благодарности, вызвался оплачивать её уроки, и даже самолично подыскал ей преподавательницу французского язычка.

Ею оказалась юная парижанка, оставшаяся без места в связи со скандальной историей, произошедшей меж ней и четырнадцатилетним отпрыском владельца, в доме которого она служила. Мальчик попытался забраться к ней под юбку и получил цветочным горшком по носу. Владелец тут же выгнал “мамзель”, не только не пожелав слушать её оправданий, но даже не выплатив положенного жалования.

Религия, ожидая француженку в назначенный час, подразумевала узреть перед собой чопорную особу, но Жаклин оказалась веселой юный дамой, и они скоро отыскали с ней всеобщий язычок.

Будучи обе в обиде на парней, они заключили внегласный альянс поддерживать друг дружку и скоро так сдружились, что Религия пригласила Жаклин переехать к ней проживать совершенно, что вызвало некое неудовольствие у Владимира Дмитриевича, не без основания опасавшегося, что это может помешать ему предаваться плотским развлечениям с Верой.

С переездом Жаклин Религия как-то встрепенулась, и, как будто пробудившись ото сна, вдохнула атмосфера полной грудью. Она оторвалась от собственных книг и стала множество времени проводить на прогулках.

Владимир Дмитриевич не однажды, что именуется, целовал замок, не заставая Веру дома, которая совершала променад с Жаклин по Невскому проспекту либо Летнему саду, оживленно разговаривая с ней по-французски.

Однажды вечерок, проводив Владимира Дмитриевича в карточный клуб, Религия освежилась перед сном в ванне и решила зайти к Жаклин пожелать ей спокойной ночи.

Постучав в дверь, из-под которой пробивалась полоса света, Религия вошла в комнату.

Жаклин причесывалась, сидя перед зеркалом в прозрачной ночной рубахе. Верхняя люстра была потушена и только пара маленьких бра, висящих по бокам от зеркала, освещали комнату. В их мягком свете тело Жаклин было как будто закутано дымкой струящейся вокруг него ткани.

– Какая ты красивая… – произнесла Религия, подходя к ней.

– Правда, я тебе нравлюсь? – рассмеялась Жаклин, поворачиваясь к ней, и, проведя по собственному телу рукой, произнесла: – Непременно, тело женщины прекраснее, чем мужское. Чего стоят лишь вот эти примечательные штуки!..

Она, улыбаясь, спустила с плеч рубаху, оголяя свои груди, и чуть касаясь, нежно провела по ним пальцами.

– Ты согласна со мной? – спросила она Веру, не переставая лаского поглаживать свои набухающие сосочки, которые стали похожи на мелкие розовые виноградины.

Религия, порядочный смущенно наблюдавшая за её действиями, кивнула. Она вдруг ощутила, как будто её собственные сосочки откликнулись на движения Жаклин – по ним как будто как будто пробежали мурашки, заставляя их собраться в тугие горошины.

– О, я вижу, на твоих клумбочках также поднимаются дивные бутончики, – смеясь, воскрикнула Жаклин, заметив, как будто под узкой тканью пеньюара напряглись сосочки Веры. – Открой их, дай им свободу, – предложила она.

– Ну что ты! – Религия, краснея, прикрыла грудь рукой.

– А что? Нас же ни один человек не видит, мы с тобой тут одни, чего тут конфузиться? – удивленно произнесла Жаклин, поднимаясь и подходя к Вере. – Хочешь, я сама тебя раздену? Телу полезно дышать воздухом. Сколько же мы на него навешиваем одежды, а ему нужна воля, раздолье! Снимай, снимай…

И не успела Религия возразить, как будто Жаклин одномоментно расстегнула её пеньюар, и, сбросив его на кресло, начала стаскивать с Веры рубаху.

– Жаклин, подожди! – попыталась приостановить её Религия, но та, уже сняв с нее рубаху, отшвырнула её в сторону и удовлетворенно оглядела обнаженное тело Веры.

– Да ты божественна! – воскрикнула она восхищенно, поворачивая Веру к зеркалу. – Посмотри: как будто дозволено прятать такую красоту! Жалко, что мы с тобой не в Старой Греции. Там умели оценивать дамские красоты, не заставляя укрывать их под грубыми тряпками, называемыми солидной одеждой.

Религия смущенно смотрела на свое отблеск. Было какое-то невыразимое наслаждение не двигаться нагой под восхищенным взором Жаклин.

А Жаклин придвинулась к ней, коснувшись её обнаженной спины грудью, и произнесла:

– Сейчас я понимаю, почему твой Вольдемар бегает сюда так часто…

Религия нахмурилась.

Жаклин, заметив это, втихомолку спросила:

– Тебе плохо с ним?

– Не плохо. Просто никоим образом. Я ничего не чувствую, не считая давления, в какое время он прикасается либо погружается в меня, – откровенно ответила Религия.

– О, моя драгоценная! – воскрикнула Жаклин, и стоя за её спиной, обняла Веру, прочно прижимаясь к ней собственной грудью.

Религия вздрогнула от прикосновения Жаклин и замерла.

Жаклин, заметив это, спросила:

– Тебе неприятно, что я к тебе прикасаюсь?

– Несть, напротив, – втихомолку ответила Религия и застенчиво взглянула в отраженные в зеркале глаза Жаклин.

Та расцепила руки и, смотря в зеркало на Веру, осторожно положила свои ладошки на её груди.

Религия ахнула.

Жаклин нежно погладила её сосочки и слегка сжала пальцы.

– О, Боже! – выдохнула Религия. – Что ты делаешь, Жаклин?!

– Ничего особого, просто прикасаюсь к тебе… Тебе нравится?

– Ничего такового я вплоть до этого не испытывала… – втихомолку призналась Религия, не отрывая взора от рук Жаклин.

Та продолжала ублажать её грудь, и Религия, замирая от какого-то непривычного томления, следила за мельканием собственных набухающих сосков меж её пальцами.

– Я также хочу прикоснуться к тебе, – чуть слышно шепнула она.

Жаклин медлительно вышла из-за спины Веры и встала перед ней, смотря на нее полными желания очами.

Религия опустила взор на её грудь, и вдруг нежданно для себя склонилась и припала ртом к розовому соску Жаклин.

Жаклин вскрикнула и придавила голову Веры к себе.

Ощущая гибкий сосок Жаклин у себя во рту, Религия начала его страстно посасывать, обводя язычком, прикусывая его зубами, и чувствуя, как будто незнакомое ей вплоть до этого счастье обхватывает тело. Она отыскала рукой 2-ой сосок и стала пощипывать его, как будто вплоть до этого делала Жаклин с её грудью.

Постанывавшая Жаклин, найдя груди Веры, также принялась ублажать их, терзая сильными щипками её сосочки, отчего Религия ощутила побуждение совсем в другом месте – ей вдруг безумно захотелось, чтоб кто-то прикоснулся к её лону, и даже вонзился в него. Сладостно и тянуще заныл низ животика, а снутри все затрепетало, изливаясь жаром и влагой. Вере вдруг представилось, что где-то глубоко в ней бьется малая рыбка, жадно раскрывающая рот в поисках хотимой плоти. Это желание её потрясло – вплоть до этого момента она даже представить себе не могла, как будто может ощущать это помещение, которому все отводят роль сосредоточения удовольствия, неведомого Вере вплоть до сих пор. Сейчас бы тут очень очень понадобился Владимир с его жесткой плотью, так частенько погружающейся в безучастное лоно Веры.

Вспомнив о нем, Религия вдруг ощутила, как будто изображение недавней близости, в какое время она равнодушно следила за движениями Владимира, глубоко вонзающегося в нее, сейчас вызывает в ней волну дикого возбуждения.

Она застонала и, склонив руку, прикоснулась к собственному горячему лону.

Заметив это, Жаклин вдруг оттолкнула её голову от собственной груди и потащила Веру за собой к кровати.

– Тут нам будет удобнее, – прерывистым голосом объяснила она, и, дождавшись, в какое время Религия опустится на кровать, нависла над ней, и, впившись поцелуем в её губы, устремилась рукой к низу её животика.

Ошеломленно отвечая на дамский лобзание, Религия отыскала, что он ничем не различается от мужского, неужели что нежнее и бережнее.

Губы у Жаклин были мягкие, а язык стремительный и трепетный, похоже как будто и пальцы, которые, осторожно раскрывая лепестки, прикрывающие лоно Веры, погружались в её влажную горячую сердцевинку.

– О-о! – простонала Религия, резко насаживаясь на палец Жаклин. – Еще, еще!

Вдруг Жаклин, оторвавшись от Веры, метнулась к комоду, и, что-то вытащив из него, возвратилась к постели.

– Вот что тебе сейчас необходимо, я его постоянно использую, в какое время хочу прикоснуться к себе глубоко-глубоко снутри, – произнесла она, демонстрируя Вере длинноватую резиновую палку. – Но поначалу я…

И не договорив, она со стоном зарылась лицом у Веры меж ног.

Та от нежданности раздвинула ноги, чем вызвала у Жаклин очередной стон, а позже задохнулась сама – жаркий острый язык Жаклин пробежал, порхая, по внутренней стороне Вериного ноги и вонзился в её лоно, лаская его неистовыми скупыми лижущими движениями.

Религия, ощущая, что откуда-то из глубины у нее поднимается дурманящая волна, захлестывающая её тело негой, все шире разводила перед Жаклин ноги, раскрывая пальцами пульсирующий вход вовнутрь себя и убирая из-под трепещущего язычка невпопад попадавшиеся волоски.

Под прикрытыми веками Веры вскипали сполохи красноватого огня.

Вдруг чьи-то мощные руки подняли её ноги вверх, язычок Жаклин исчез, и на его помещение пришло нечто большее, ворвавшееся в Веру, вплоть до конца заполняя её, и начавшее шевелиться в ней…

– Сильней, сильней, – устремляя ноги навстречу упругому проникновению, молила Религия, не открывая глаз.

Её мольба была услышана, движения вовнутрь её тела стали хворать сильными и стремительными. Каждый толчок все выше поднимал в Вере дикую волну восторга, она даже испугалась, что сейчас захлебнется в ней. Рыбка в глубине её тела, в конце концов, получила хотимое угощение и жадно захватила его тугими губами, не давая ему вырваться.

В данный момент Жаклин накрыла ртом сосок Веры и начала терзать его, прикусывая и облизывая его, пощипывая при всем этом 2-ой сосок наточенными ноготками.

– А-а-а!.. – заорала Религия от невыносимого удовольствия, чувствуя, как будто знакомо и в то же время незнакомо бьется в ней мужская плоть, изливая вовнутрь нее воду, горячим тягучим медом разливающуюся по её лону.

Осознав, что это значит, она простонала:

– Владими-и-ир!.. Счастье мое!..

– Вера-а!.. – нежданно откликнулся его глас, и она ощутила, как будто, покрывая её жаркими кусающими поцелуями, к ней страстно прижались пара горячих тела – Владимира Дмитриевича и француженки.

Религия ощутила невыразимое благополучие от умопомрачительной гармонии, установившейся меж всеми её эмоциями и чувствами.

Больше Религия не ложилась в кровать с Владимиром Дмитриевичем без Жаклин. Лишь в этом тройственном союзе она ощущала, как будто её тело откликается на его ласки, и благодарила судьбу за счастливую случайность, позволившую пробудить скрытые в ней эмоции. У нее не было неловкости перед Владимиром, заставшим её с Жаклин в очень пикантной ситуации. В конце концов, он самолично обещал удовлетворить её чувственность.

А в то время, случаем возвратившись с полпути за забытыми перчатками, Владимир Дмитриевич, услышав стоны из комнаты Жаклин, втихомолку открыл дверь и остолбенел на пороге, увидев слившиеся в страстном объятии две дамских фигуры. Не долгое время думая, он освободился от одежды и, тихонько подкравшись к постели, осторожно отодвинул Жаклин от Веры.

Жаклин, увидев Владимира Дмитриевича, испуганно замерла, но в какое время он, не обращая на нее внимания, со страстью опустился в тело Веры, она облегченно припала к её груди, и, кидая взоры на потемневшее от напряжения лик мужики, возбужденно засновала в себе резиновой палкой, продолжая неистово ублажать Веру.

Владимир Дмитриевич был очень очень доволен сложившейся ситуацией, наслаждаясь обновленной Верой, которая сейчас не лежала безучастно под ним, а страстно выгибалась и толкала свое тело навстречу его движениям.

Без всякой ревности он смотрел, как будто Жаклин ласкает Веру, облизывая юрким язычком её сосочки либо лоно. Однажды он даже попытался пристроиться к Жаклин сзаду, в какое время та была занята Верой, но Жаклин, резко дернув бедрами, отбросила Владимира от себя, и на секунду оторвавшись от Вериной груди, кратко и зло произнесла ему:

– Не смейте! Ни в жизнь!

С тех пор он послушно ждал собственной очереди овладеть Вериным телом, находя типичное удовольствие в созерцании бушующей средь взбитых шелковых простыней и бессчетных подушек розовой любви. Вообщем, ведомую партию в этом постоянно вела Жаклин, сама Религия ниже её груди в собственных ласках не опускалась, хоть Жаклин, наверняка, очень очень бы хотелось продолжения. Но ей приходилось наслаждаться собственной постоянной резиновой палочкой-выручалочкой, вызывая с её помощью последний экстатический аккорд в собственных чувственных утехах. Почему она не хотела, чтоб эту роль исполнил Владимир Дмитриевич, было не понятно, но набиваться он не хотел, опасаясь повредить новейшие и еще хрупкие дела.

А Религия практически расцветала на очах, в её взоре возник загадочный сияние, заставлявший и парней, и дам на улице оборачиваться и долгое время глядеть ей вслед. Она шла по городку с таковым отрешенно-умиротворенным выражением лица, как будто знала какую-то тайну и бережно несла её в себе, опасаясь расплескать.

Идиллия длилась порядочный месяцев.

Владимир Дмитриевич, достаточный и утомленный страстной любовью на троих, уходил от их поздно вечерок. Дамы на ослабевших ногах также расползались по комнатам покоиться перед новым днем и новой страстью. Вообщем, Жаклин частенько приходила ночью в спальню к Вере и осторожно забиралась к ней под одеяло. Стараясь не разбудить Веру, она лаского освобождала её грудь из-под рубахи, и, чуть касаясь язычком, длительно ласкала её сосочки.

Религия, конечно, пробуждалась, но делала вследствие, что спит, и втихомолку упивалась непередаваемо сладостными чувствами, чувствуя, как будто у нее увлажняется меж ног, а малая рыбка снутри еще раз начинает трепетать ртом, требуя внимания к себе.

В одну из таковых ночей Религия, как будто во сне вздохнула, повела рукой, освобождаясь от одеяла, и развела ноги в немом призыве.

Жаклин тут же скользнула вниз и припала губами к раскрывшимся перламутрово-розовым губкам меж точеных бедер Веры. Несколькими лижущими движениями она довела Веру вплоть до обезумевшего экстаза, какой, как будто Религия смогла увидеть краем охваченного страстью сознания, был порядочный другим, ежели чем при соитии с Владимиром Дмитриевичем, с силой погружавшимся в нее и вызывавшим экстаз где-то очень очень глубоко снутри. Оргазм, вызванный легкими касаниями язычка Жаклин, был иным – острым и разливавшимся по всей поверхности тела. Он был похож на порыв раскаленного ветра из пустыни, взметнувшего слепящие искры в костре, пылавшем в низу животика Веры.

Вскрикнув, Религия придавила голову Жаклин к своим бедрам, а позже, потянув француженку вверх, впилась губами в её рот, ощущая на губах Жаклин яблочный вкус собственного лона.

Притворяться, что она спит, она уже не могла, потому, прижимая к себе любовницу, Религия шепнула ей на ухо:

– Боже, это было так приятно!

– Мне также, – выдохнула в возражение Жаклин, – но я бы хотела довести занятие вплоть до конца.

Она удрала к себе в комнату и возвратилась оттуда со собственной резиновой палкой.

Включив ночник в изголовье Вериной кровати, Жаклин затуманенными от желания очами поглядела на Веру, развела её уже сведенные, было, ноги, и, облизав кончик резиновой палки, осторожно ввела её в лоно Веры, потихоньку продвигая вглубь.

Ощутив холодное прикосновение резины снутри себя, Религия сначала напряглась, но позже, расслабив мускулы, впустила в себя целиком заполнивший её предмет.

Жаклин, тяжело дыша, села меж ног Веры и вдруг ввела 2-ой окончание палки в себя. Выгнувшись, от чего её шикарные груди с набухшими сосочками устремились вверх, она оперлась руками сзади себя и стала медлительно ворошить бедрами вперед, нанизываясь на палку.

Религия ощутила, как будто от движений Жаклин введенный в нее окончание палки также заскользил снутри, и, подстраиваясь под ритм Жаклин, начала шевелиться ей навстречу.

Жаклин застонала, почувствовав её отклик, и ритмично задергала бедрами, создавая снутри и себя, и Веры восхитительную вибрацию, вызывающую нараставшее в их обеих наслаждение.

Религия приподняла свои ноги, настраиваясь на эту вибрацию, и вдруг ощутила, как будто спазм оргазма, подкравшийся нежданно, еще раз обрушился на нее. Она забилась, вскрикивая от каждой пробегавшей по её лону обжигающей волны, и чуть расслышала такие же клики, вырывавшиеся у Жаклин.

Так добавилось очередное изобретение в копилке чувственных чувств Веры. Она даже нашла в себе легкую влюбленность в Жаклин, раскрывшей ей потрясающие стороны близости.

Жаклин же ощущала к Вере самую реальную увлечение, и, слегка ревнуя, следила за Владимиром Дмитриевичем, разделявшим с ней кровать Веры. Она была счастлива, в какое время он оказывался занят и не мог придти к ним. В эти дни Жаклин окружала Веру таковой трогательной заботой, что у той наворачивались слезы.

Стараясь отблагодарить подругу, Религия тайком от Владимира Дмитриевича брала ей в магазинах мелкие, но очаровательные подарки. Жаклин с наслаждением воспринимала их, хоть для нее еще огромным подарком был неизменный доступ к телу Веры. Она даже в свою очередь подарила ей платьице, расстегивающееся впереди, чтоб в хоть какое время дня дозволено было подойти к Вере, и, раскрыв его, припасть ртом к её груди. Она так развила чувственность Вериных сосков, что та начинала чувствовать мощное побуждение, стоило Жаклин прикоснуться к ним даже ненароком.

Так промелькнула осень, которую Религия, заполненная новыми и ошеломляющими чувствами, перенесла достаточно просто, невзирая на то, что шли те же сероватые дождики, так нелюбимые ею и традиционно наводящие на нее черную меланхолию.

Позже пролетела долгая зима, которую они втроем провели достаточно весело, множество катаясь по городку, посещая выставки и благотворительные балы, а по вечерам согревая друг дружку в жарких объятиях. Но в какое время пришла весна, которая, казалась, обязана была привнести в их житье еще более тепла и страсти, захлестывая всех живых существ огнем обновления, вдруг что-то поменялось.

Началось с того, что Владимир Дмитриевич, нежданно получивший повышение по должности, стал реже появляться у их, ссылаясь на занятость, объяснимую карьерными соображениями.

А в один из визитов, в какое время Жаклин удалилась в свою комнату опосля их еще одного любовного сеанса на троих, он, лежа в кровати с Верой, вдруг втихомолку спросил её:

– Драгоценная, не считаешь ли ты, что пора расстаться с Жаклин? Она уже выполнила свои обязанности преподавательницы французского язычка, – он усмехнулся, почувствовав нежданно проявившийся эротический подтекст в последних словах. – Я бы не хотел больше оплачивать её услуги…

Религия растерянно поглядела на него:

– Тебе наскучили наши мелкие наслаждения?

– Естественно, несть! – с драматичностью улыбнулся он, беря её за руку. – Но в обществе уже начинают посматривать на нас с любопытством. А я бы не хотел стать объектом завышенного внимания либо толков, беря во внимание мое сегодняшнее расположение. Мне кажется, что необходимо положить окончание нашему ненормальному поведению. Бог создал даму для мужики, а все остальное – это порок, блуд и извращение. Хворать того, не скрою, что меня, как будто мужика, порядочный задевает то, что ты так страстно принимаешь мои ласки, лишь пройдя чрез рот Жаклин.

– Боже мой, Владимир, в какое время это стало тебя тревожить? – удивилась Религия. – Мне казалось, что это представляло для тебя некую притягательную пикантность.

– Да, это, вправду, так, но это не означает, что это отлично, – произнёс Владимир Дмитриевич, отворачиваясь от Веры. – Меня начинает все это подавлять, так как я понимаю, что наше с тобой поведение вплоть до Жаклин было еще естественней и целомудреннее, чем при ней. Она нас ввергла в порок, сделав себя неподменным возбудителем в наших отношениях, а ведь это отвратительно!

– Но, Владимир… – попыталась возразить Религия.

Но он не стал вслушиваться, и резко повернувшись к ней, вдруг навис над её телом:

– А не лучше ли вот так – лишь мы с тобой? – спросил он и впился в её губы твердым и скупым поцелуем.

Религия приоткрыла губы, впуская его мощный язычок к себе в рот, и чуток подалась навстречу. Но Владимир Дмитриевич, прервав лобзание, скоро наклонился и начал облизывать и покусывать Верины сосочки, вызывая в её теле болезненно-страстные всплески, но они, как будто с удивлением ощутила Религия, были не так захватывающи и сладки, как будто с Жаклин.

“Наверное, я, и правда, ненормальная”, – расстроенно поразмыслила она, чувствуя, что в ней наращивается брезгливость от прикосновений Владимира Дмитриевича.

А тот, не обращая внимания на Веру, продолжал упиваться её грудью, которая в последнее время смотрелась еще пышнее, чем ранее, как будто страсть последних месяцев придала ей доп размер.

Постанывая, Владимир Дмитриевич навалился на Веру, и обширно разведя ей ноги, скачком вошел в её лоно.

Не считая боли и отвращения это не вызвало у Веры никакой реакции. Она попыталась приостановить Владимира Дмитриевича, но было уже поздно. Он, как будто тетерев на току, настроившись на собственные чувства, не слышал ничего, и погружался в Верино тело, не обращая внимания, что она лежит под ним, как будто окаменев.

В конце концов, с кликом выплеснувшись в нее, он откатился от Веры и спросил задыхающимся голосом:

– Драгоценная, в чем занятие? Тебе не понравилось?

– Ты был груб и невнимателен, – втихомолку ответила она, кусая губы в попытке сдержать слезы. – Ты все попортил!

– Что я попортил?! – возмущенно произнес он, открывая глаза. – Ну что? Это ты просто оказалась настоящей лесбиянкой. То-то я не мог осознать ранее, почему это ты так холодна со мной!

В первый раз они заговорили об этом, вплоть до этого Владимир Дмитриевич не предъявлял Вере схожих обвинений.

Но сейчас он свирепо выкрикнул ей в лик:

– Ты просто не способна приобретать наслаждение от мужики!

– Неправда! – воскрикнула, в первый раз повышая на него глас, Религия. – Просто все мужики, которые были в моей жизни, оказывались грубыми животными!

– Что?! – прошипел он, вскакивая и угрожающе нависая над Верой. – Это я – животное?!

Религия без ужаса смотрела на собственного разъяренного любовника, и, заметив, как будто с его уже обвисшей плоти стекает тягучая капля семени, брезгливо отвернулась.

Владимир Дмитриевич, увидев выражение её лица, начал скоро одеваться, предварительно обтерев животик и остальные части тела Вериным пеньюаром.

Уже у самого порога он повернулся к Вере и произнёс звенящим от злобы голосом:

– Короче говоря, драгоценная, выбирай: или твоя лизунья, или я. Решение за тобой. Оплачивать Жаклин я больше не буду, и третьим лишним в твоей постели также стать не хочет! Так что думай!

Он скачком раскрыл дверь, от которой тут же отпрянула, подслушивающая за ней Жаклин.

Наградив её уничтожающим взором, Владимир Дмитриевич прошел мимо, и вышел из квартиры, хлопнув дверью.

– Что произошло? – встревоженно спросила Жаклин, входя в спальню к Вере.

– Жаклин, закрой, пожалуйста, за ним дверь, – усталым голосом попросила Религия.

Француженка поторопилась в прихожую, и, закрыв на ключ входную дверь, возвратилась к Вере.

– Он снова меня изнасиловал… – втихомолку произнесла Религия. – У меня все снутри болит и очень очень хочется смыть с себя всю эту гадость…

– Вот мерзавец! – воскрикнула Жаклин. – Откажи ему от дома, Религия, почему ты обязана его вытерпеть! Он тебе не муж…

Религия тяжело вздохнула, но промолчала.

– Я сейчас приготовлю тебе ванну, полежи пока что, – произнесла француженка, выбегая из комнаты.

Чрез пару минут она возвратилась с дымящейся чашечкой в руках.

– Вот, выпей липового чая, он успокаивает. Вода для ванны уже греется, я сама тебя вымою, – произнесла она, передавая Вере чашечку с душистым чаем.

Сев на кровать рядом с Верой, Жаклин сочувственно поглядела на нее и втихомолку спросила:

– Он просит, чтоб мы расстались?

– Да, – произнесла Религия. – Но я этого не допущу, ты единственный ближний и соображающий меня индивид.

– И что ты хочет действовать? – осторожно поинтересовалась Жаклин. – Ежели нужно, я могу пойти трудиться, чтоб вносить свою долю в наши расходы.

– Не волнуйся за это, я хоть и не очень очень богата, но у меня довольно средств, чтоб обеспечить наше существование. У нас ведь несть особых запросов, – произнесла, обидно улыбнувшись, Религия. – К тому же я бы не хотела, чтоб кто-то из твоих учеников снова попытался заглянуть к тебе за корсет.

– Спасибо, Верочка, я буду тебя во всем поддерживать, все для тебя сделаю! – воскрикнула Жаклин, и, схватив руку Веры, порывисто поцеловала её.

– Ну что ты! – вырвала у нее руку Религия. – Перестань! Для чего это?

– Я люблю тебя… – смотря на нее очами, полными обожания, призналась Жаклин.

– Я также люблю тебя, – произнесла Религия, и, почувствовав, что у нее наворачиваются слезы на глаза, поставила чашечку на столик рядом с кроватью и протянула руку к Жаклин.

Та бросилась к ней в объятия, и они вдруг совместно зарыдали, утыкаясь лицом приятель другу в плечо.

– Боже мой, да что все-таки это мы плачем? – воскрикнула чрез пару минут Жаклин, и, вытирая слезы, принялась подговаривать Веру: – Мы с тобой – юные, прекрасные, одетые, сытые, что все-таки мы плачем? Пусть остальные рыдают, а мы, Верочка, начнем новенькую житье, житье без парней. Вставай, пойдем смоем с тебя прошедшее! Вода уже, наверняка, согрелась.

Помогая подняться Вере с постели, она протянула ей пеньюар.

Религия брезгливо отшвырнула его на пол:

– Не трогай его, он им вытерся…

– Вот мерзавец! – снова повторила Жаклин и поддала пеньюар ногой, заталкивая его под кровать. – Я бы сиим мужикам еще в детстве удаляла все выступающие части!

– Как будто! И нос также?! Это было бы очень очень не эстетично… – вытирая еще не высохшие слезы, рассмеялась Религия.

– Вот молодец! – также расхохотавшись, похвалила её Жаклин. – К жизни необходимо относиться с юмором, шутишь – означает существуешь! Все будет отлично! Пойду, воды в ванну налью, – и она вышла из комнаты.

Религия, достав из комода незапятнанный пеньюар и рубаху, отправилась в ванную, стараясь не накапать на ковер семенем, обильно выпущенным в нее Владимиром Дмитриевичем.

Жаклин уже разводила в ванне воду, склонив туда порядочный кристалликов ароматической соли.

– Забирайся, я вымою тебя, – скомандовала она.

В какое время Религия погрузилась в теплую воду, Жаклин взяла махровую рукавичку, и, намылив её, принялась обмывать тело Веры, нежно разговаривая со всеми частями, к которым она прикасалась.

Религия ощутила себя малеханькой девченкой и блаженно закрыла глаза, отдаваясь заботливым рукам Жаклин.

А Жаклин, вдруг скоро раздевшись, также забралась в ванну, благо она была просторной, и продолжила мыть Веру. В какое время она добралась вплоть до лона Веры, осторожно вымывая из него пальцем остатки семени Владимира Дмитриевича, Религия открыла глаза. Не глядя на легкую хворать, оставшуюся в её лоне опосля грубого совокупления с Владимиром, она ощутила побуждение.

“Значит, я, вправду, лесбиянка”, – поразмыслила она, и на данный однажды не ощутила никакого смущения при данной мысли.

Приподнявшись, она с наслаждением поцеловала сосок Жаклин, и произнесла:

– Давай, сейчас я тебя помою.

Погрузив руку в воду, она отыскала шелковистый лобок Жаклин и начала осторожно обмывать его. Жаклин вдруг с силой придавила её руку к себе, заставляя пальцы Веры погрузиться в свое лоно. Это было очень очень приятно и особенно, тем более, что Религия вплоть до этого ни в жизнь не прикасалась к Жаклин в этом месте, и ей вдруг захотелось поближе выяснить его. Она пошевелила пальцами, вызвав у Жаклин стон, отозвавшийся в животике у самой Веры всплеском желания.

Почувствовав сразу охватившее их мощное побуждение, они скоро домылись, и, выбравшись из ванной, бегом помчались в кровать, оставляя на ковре мокрые следы.

Чуть успев добраться вплоть до кровати, Религия набросилась на Жаклин, страстно целуя её и обглаживая нетерпеливыми руками все её тело. В эту ночь она в первый раз прикоснулась губами к лону Жаклин, и, не ощутив никакого дискомфорта, пожалела, что ранее этого избегала. Напротив, ей очень очень понравилось дотрагиваться губами к ласковым влажным складочкам меж ног Жаклин, раздвигать их язычком либо всасывать в рот.

Почувствовав, как будто под упругим натиском её язычка плоть Жаклин подается, раскрываясь и пропуская её вовнутрь, она чуток отстранилась, и, приоткрыв складочки, с любопытством заглянула вовнутрь, так как ей ни в жизнь не приходилось созидать женское лоно так недалеко.

Припухшая плоть окружала небольшую затемненную пещерку, которая влажно блестела розовыми стеночками, скрывающими хворать глубочайший вход вовнутрь тела Жаклин. Религия осторожно погрузила туда палец, и, ощутила, как будто сжавшиеся мускулы лона Жаклин туго обхватили его, медлительно пропуская её палец вовнутрь.

Высвободив палец, Религия провела язычком по данной ласковой плоти, и, обнаружив на её вершинке тугую горошинку, начала её перекатывать кончиком язычка, вызвав у Жаклин новоиспеченный стон.

Религия вспомнила, что ей также нравилось, в какое время Жаклин прикасалась к ней приблизительно в этом месте.

– Что это? – спросила она, открывая складочку, прикрывающую розовый бугорок и, чуть касаясь губами, бережно поцеловала его.

Дернувшись от этого прикосновения, Жаклин ответила прерывающимся голосом:

– Это клитор, что-то типа начала мужской плоти. Он очень очень чуткий.

Улегшись поудобнее, Религия принялась длинноватыми лижущими движениями ублажать лоно Жаклин. С непривычки у нее скоро свело челюсти, язычок начало слегка саднить, но она не останавливалась, чувствуя, как будто тело Жаклин напрягается, выгибаясь навстречу её рту, и возбуждаясь от этого сама.

– Я хочу, чтоб тебе было отлично! – произнесла Религия, на секунду отрываясь от Жаклин, и с новой силой принялась вылизывать её лоно.

– O, manefic! – простонала в возражение Жаклин, раскрываясь ей все больше навстречу. – Возьми палку!

– Несть, я хочу, чтоб ты ощутила экстаз от моего прикосновения! – возразила Религия, задыхавшаяся от переполнявшей её страсти.

В то время Жаклин вдруг потащила её наверх, а сама скоро перевернувшись, произнесла:

– Так мы сможем сразу ублажать друг дружку, – и раскрыв губки, прикрывающие лоно Веры, припала к нему губами.

Религия, одномоментно оценив достоинства данной позы, также возвратилась к клитору Жаклин, втянув его в рот и лаская его спинку язычком. Так, похлестывая друг дружку яростной атакой трепещущих язычков, они совместно достигли оргазма, затопившего их тела сумасшедшим блаженством, опосля которого они упали на кровать, не способен пошевелиться, и тут же уснули.

Пробудились они от броского света, вспыхнувшего в комнате.

Открыв тут же заслезившиеся от света глаза, Религия увидела Владимира Дмитриевича и еще 2-ух парней, находящихся в её спальне. Все они были отлично “подшофе”.

– Что вы тут делаете?! – вскрикнула в ужасе Религия, пытаясь натянуть на свое обнаженное тело простыню.

Владимир Дмитриевич, подойдя к ней, вырвал у нее из рук простыню и прошипел:

– Лишь не вздумай орать! По другому вам обоим будет плохо!

– А мы, против, желаем, чтоб вам было хорошо… – добавил чей-то радостный глас, и Религия выяснила 1-го из их общих знакомых, юного чиновника из министерства, в каком месте работал Владимир Дмитриевич.

Она ощутила себя совсем немощной под откровенными взорами парней.

Стараясь взять себя в руки, она холодно спросила:

– Что вы хотят действовать?

– Ты оскорбила меня, сказав, что тебе было со мной плохо, поэтому что я грубое животное. А я ведь тебя обожал, – заплетающимся голосом произнес Владимир Дмитриевич. – Итак вот, я хочу поглядеть, как будто ты поведешь себя с иным мужиком. Он будет нежен, но я докажу тебе, что ты бесчувственна к мужской любви, поэтому что тебе больше нравятся развлечения с себе схожими! – и он грубо схватил её за руку.

– Не прикасайся ко мне! – взвизгнула Религия и взмолилась, обращаясь к стоящему рядом юному человеку, какой уже снял сюртук и расстегивал штаны: – Максим Васильевич! Вы-то хоть опомнитесь, вас ведь я не оскорбляла!

– Не волнуйтесь, Религия Николаевна, мы вас также оскорблять не собираемся, – ответил он, улыбаясь, и скоро освободившись от остатков одежды, подошел к постели.

Его плоть была уже наготове.

Религия шарахнулась к вплоть до сих пор молчавшей Жаклин, которая забилась в изголовье постели и следила оттуда с страхом за происходящим.

– Ну что вы, право, Религия Николаевна! – укоризненно произнёс Максим Васильевич. – Мы к вам со всей душой, а вы так холодны… Неуж-то Владимир Дмитриевич прав, и вам больше по вкусу увлечение данной малеханькой француженки? – он перевел взор на Жаклин. – Иди сюда моя птичка, давай совместно убедим Веру Николаевну, что ничего ужасного не происходит.

Жаклин не двинулась с места, в то время Максим лег на кровать, растянувшись рядом с ними и выставив свою вздыбившуюся плоть на всеобщее обозрение.

– Друзья, а что вы там стоите? – спросил он, сразу кладя руку на бедро отшатнувшейся от него Веры.

Владимир Дмитриевич суетливо начал раздеваться, а 3-ий мужик, стоящий у дверей, просто расстегнул штаны, и, высвободив из их большой багрово-синий пенис, перевитый голубыми венами, подошел к кровати.

– Ты, молвят, француженка? – обратился он к Жаклин. – Покажи мне, как будто могут обожать французы! – и он поднес прямо к её губам чудовищно огромную головку собственного члена.

Владимир Дмитриевич заинтересованно остановился, перестав раздеваться, следя, что сделает Жаклин. А та, вдруг приоткрыв рот, лизнула предлагаемую ей плоть, отчего пенис мужики дернулся, а он самолично с силой втянул атмосфера через зубы. В то время Жаклин, привстав незначительно, облизала головку, а позже, приоткрыв губы, взяла её в рот.

Религия ошеломленно смотрела на нее, и даже не успела в 1-ый момент среагировать, в какое время Максим прижался к ней собственной возбужденной плотью, и зашептал ей на ухо:

– Вот видите, Религия Николаевна, ваша подруга и Красавин уже заняты делом, а что все-таки мы? – и он накрыл её грудь ладонью.

– Прекратите! – попросила она, отодвигаясь от него, но он вдруг быстрым движением повернул её к себе спиной и шепнул: – Смотрите на их, видите, как будто им приятно? Наслаждайтесь зрелищем чувственной любви, вам это поможет расслабиться.

Он прочно держал её за талию, прижимая её ягодицы к собственному животику и упираясь в их возбужденной плотью.

Религия замерла, вправду, смотря, как будто Жаклин старается над плотью Красавина. В этом было что-то очень очень отталкивающее и очень очень возбуждающее. Красавин хрипло постанывал, толчками погружая собственный пенис в рот Жаклин.

– Давайте чуть-чуть к ним подвинемся, – предложил Максим и подтолкнул Веру вперед своим телом.

В какое время она подвинулась практически вплотную к Жаклин, он протянул руку из-за её спины и прикоснулся к возбужденным соскам француженки.

– Она, вправду, неплоха! – произнёс он, и вдруг воскрикнул: – Красавин, да лягьте вы, ради Бога, в ногах правды несть, а девушке будет удобнее ублажать вас.

Красавин послушно упал на кровать, а Жаклин, встав на колени, склонилась над ним, еще раз беря в рот его багровую плоть.

– Ты не хочешь сама так ваять? – спросил на ухо Веру Максим.

– Несть! – Веру всю передернуло.

– А я бы не отказался, если б ты похоже приласкала меня, – шепнул он, жарко дыша ей в ухо. – Я давно тебя хочу, – и он положил свою руку Вере на лобок.

Смиряясь с неизбежным, Религия не стала сопротивляться. Она постаралась успокоиться и принять происходящее, как будто очередное поверка, выпавшее на её долю. За все необходимо выплачивать, сейчас вечерок она испытала счастье, занимаясь любовью с Жаклин, тем самым подтверждая обоснованность обвинения Владимира Дмитриевича, что она лесбиянка. Но сейчас, ощущая чужие мужские пальцы, осторожно проникающие вовнутрь нее, она ощутила, что ей это также нравится.

– Лишь не делайте мне больно, – попросила она, поворачивая к нему лик.

– Отлично, не буду, – пообещал Максим и поцеловал её в шейку.

Религия закрыла глаза, сосредоточиваясь на движениях его пальцев, как будто вдруг кровать прогнулась под тяжестью еще 1-го тела.

Сзаду раздался глухой хохот Максима.

Религия открыла глаза, и увидела, как будто обнаженный Владимир Дмитриевич погрузился сзади стоящей на коленях спиной к нему Жаклин, нацеливаясь войти в нее сзаду.

– О боже, Владимир, не делай этого! – рванулась к нему Религия. – Ежели уж так тебе хочется, то возьми меня, но не трогай её!

Но тот отмахнулся от Веры:

– С тобой я уже окончил, а вот эту недотрогу необходимо наказать, – и он с силой вошел в незащищенное дыра рядом с лоном Жаклин.

Та громогласный заорала от боли, падая на Красавина, но Владимир Дмитриевич, скоро закрыв ей рот ладонью, навалился на их обоих и, рыча от мстительного наслаждения, начал заходить в тугую и не готовую к такому бурному совокупления дырку.

– Боже мой, он же её покалечит! – вскрикнула Религия, пытаясь оттащить собственного бывшего любовника от Жаклин, но Максим удержал её на месте.

Приостановил это истязание самолично Карсавин, какой возмущенно скинул Владимира Дмитриевича с себя и Жаклин, и, прижав к себе плачущую даму, выругался:

– Володя, вы – мерзавец! Во-первых, не отдали мне окончить, во-вторых, для чего же доставлять девченке такую хворать? Вы же могли разорвать ей что-нибудь снутри! Мы о таком не договаривались! И я не хочу в этом принимать участие!

Он, осторожно отодвигая от себя плачущую Жаклин, встал, но она, рыдая, вцепилась в его руку, умоляя:

– Государь, не оставляйте меня с ним! Я готова всю ночь ублажать вас, лишь не оставляйте меня с ним!

Владимир Дмитриевич, незначительно протрезвевший, спохватился и также стал подговаривать его:

– Красавин, прости, не уходи, мы еще не окончили. Прости и ты, Жаклин, я не хотел тебе действовать больно, просто мне грустно стало, что ты меня за все это время ни разу к себе не подпустила, а Красавин лишь попросил – и ты ему с радостью показываешь французскую любовь… – он схватил за руку Красавина, усаживая его обратно на кровать. – Ложись, раздевайся, вся ночь еще впереди, нам необходимо еще с Верой разобраться! Я хочу, чтоб мы все овладели ею. К месту, Максим, что все-таки вы тянете? Берите её! Я очень очень хочу поглядеть на это волнующее зрелище.

Религия вздрогнула, встретившись с его злым пьяным взором, шарящим по её телу.

– Друзья, а желаете поглядеть, как будто они с Жаклин вдвоем развлекаются? – продолжил Владимир Дмитриевич, обращаясь к Карсавину и Максиму. – Религия покажи, как будто тебя твоя француженка вылизывает! Эй, Жаклин, ты в состоянии полизать собственной подружке меж ног?

Жаклин, вытирая слезы, испуганно кивнула.

– Несть, так занятие не пойдет! – вмешался Максим. – Давайте обойдемся без насилия. Мы взрослые люди, и полностью способны доставить приятель другу наслаждение. Карсавин, в самом деле, раздевайтесь, а вы, Владимир Дмитриевич, держите себя в руках, либо лучше сходите в ванную и приведите себя в распорядок, у вас на бедрах кровь…

– Боже мой, откуда? – испугался тот, вправду, заметив на собственном теле наизловещие пятна. Он с страхом обернулся на Жаклин: – Неуж-то я ей, и, правда, что-то повредил?! Господа, что все-таки сейчас действовать?!

– Я уже произнёс вам, что действовать! – проворчал Максим, отрываясь от Веры и вставая. – Идите в ванную.

Владимир Дмитриевич послушно выскочил из комнаты.

– А вам, Карсавин, придется незначительно потерпеть, – произнёс Максим, обходя кровать. – Необходимо осмотреть Жаклин…

Подойдя к девушке, он положил ей руку на плечо:

– Птичка моя, давай посмотрим, что данный грубиян сделал с тобой…

Жаклин испуганно отшатнулась от него.

– Не бойся меня, я тебе не причиню боли, лишь посмотрю… – продолжал нежно подговаривать её Максим, удерживая её за ноги и пытаясь развести их в стороны.

Карсавин, так не так давно постанывавший от прикосновений языка Жаклин, также проникся к ней сочувствием и произнёс:

– Малышка, не противься, Максим Васильевич желает посодействовать тебе…

Жаклин нехотя развела ноги.

Бросив взор на открывшуюся ему картину, Максим помрачнел:

– Религия Николаевна, у вас есть водка либо спирт?

– Анисовая и с кардамоном, – ответила Религия, с опаской смотря на посуровевшее лик юного человека.

– Несите! – кратко отдал приказ Максим.

– Вы желаете ей прямо туда?!.. – додумалась Религия и ахнула, представив, какую хворать еще однажды придется испытать Жаклин.

– Ничего не поделаешь! – огорченно произнёс Максим, пристально оглядев поврежденное помещение. – Данный варвар надорвал бедную птичку в нескольких местах… Отлично бы чего-нибудь обезболивающего…

– У меня есть настойка опия, – произнесла Религия, и, накинув на себя пеньюар, пошла к комоду за лекарством, которым она воспользовалась при дамских болях, каждый месяц донимавших её.

Вытащив небольшую плоскую бутылочку и полотняный мешочек, в каком месте у нее лежала заготовленная корпия, она протянула все это Максиму и произнесла:

– Я сейчас принесу из буфета водку, а вы пока что дайте Жаклин настойку.

Опасаясь столкнуться в коридоре с Владимиром Дмитриевичем, очевидно пребывавшим не в себе, Религия скоро возвратилась из столовой с пузатым графином водки на подносе, и присела на окраинный кровати рядом с Жаклин, втихомолку постанывавшей от боли, в ожидании, в какое время опий начнет действовать.

Скоро Жаклин закончила стонать, глаза её стали сонными, а лик слегка порозовело.

Максим, открыв графинчик, щедро плеснул водки на комок корпии и склонился меж разведенных ног француженки.

– Карсавин, придержите даму, – попросил он и стремительными движениями начал смачивать кровоточащие ранки водкой.

Жаклин вскрикнула, вырываясь, но Карсавин, прочно держащий её за руки, вдруг наклонился и начал усиленно дуть на ранки, стараясь облегчить Жаклин хворать. Это было так забавно, что и Максим, и Религия, невольно рассмеялись, переглянувшись приятель с другом.

– Ну вот, пока что все. Вплоть до женитьбы заживет! – удовлетворенно произнёс Максим, окончив болезненную функцию. – Будем уповать, что это не причинит огромного вреда нашей птичке, хоть ей и предстоит некое время помучиться, в особенности при общении с ночной вазой…

Положив использованную корпию на поднос, Максим просто вскочил и, не одеваясь, унес его совместно с водкой из комнаты.

А Карсавин уложил Жаклин к себе на плечо, и, осторожно поглаживая её по спине, придавил даму к собственному обнаженному телу, как будто беря её под свою защиту.

Религия в нерешительности посиживала рядом с ними на кровати, не понимая, что все-таки ей сейчас предпринять. Ситуация была какая-то безумная…

Возвратился Максим, ведя под руку Владимира Дмитриевича.

– Садитесь, государь! Натворили дел, сейчас останетесь без сладкого! – произнёс он, усаживая Владимира Дмитриевича на стул в углу комнаты.

После чего он обернулся на Веру, и, стремительно преодолев промежуток меж ними, оказался рядом с ней.

– Религия Николаевна, тут довольно тепло, не нужно вам это совсем! – убедительно произнёс он, снимая с нее пеньюар.

Отделавшись от мешавшего ему одеяния, он мягко нажал на Верино плечо, принуждая её лечь на спину. Его плоть, только что пребывавшая в принужденном спокойствии, еще раз налилась силой и упруго покачивалась в нетерпеливом ожидании.

Религия с тоской поглядела на Максима и обреченно закрыла глаза, заблаговременно смиряясь со всем тем, что последует далее.

Заметив её обреченный взор, Максим, видимо, передумал сразу же овладевать ею, и, помедлив, обратился к Владимиру Дмитриевичу:

– Государь мой, так в чем вы желали убедиться? Реагирует ли Религия Николаевна на мужские прикосновения? Мне кажется, что да… – и он, склонившись над Вериной грудью, медлительно провел по ней язычком, зацепив по пути её сосок, тут же съежившийся от его влажного прикосновения. – Религия Николаевна, драгоценная, расслабьтесь, я буду нежен.

Но Религия и так не ощущала себя напряженной, она лежала с плотно закрытыми очами, прислушиваясь к тому, как будто язычок Максима трепетно скользит по её груди, оставляя опосля себя влажные холодные дорожки. Он неспеша кружил вокруг её сосков, только изредка ворачиваясь к ним, и Религия вдруг ощутила, что ей хочется, чтоб его прикосновения к её соскам были почаще, а чрез какие-то мгновения она сообразила, что желает, чтоб он вообщем не отпускал её сосочки из собственных губ, а грубо терзал их, кусая их нежные вершинки.

– Посильнее! – нежданно вырвалась у нее мольба.

Максим тут же прихватил её сосок зубами и потянул его на себя, поглаживая язычком его кончик.

Скупая рыбка тут же всплыла из глубины…

Религия застонала и подалась навстречу к Максиму, тут же почувствовав, как будто его окаменевшая плоть вплоть до боли прижалась к её бедру. Но она не стала отстраняться, а напротив, поёрзав, подвела под его подрагивающую вершинку свое лоно и резко вскинула ноги, скачком погружая плоть Максима в себя.

Для нее вдруг закончило существовать окружающее, она совсем забыла, что рядом находятся еще три человека, которые, затаив дыхание, следили за нею.

Максим вскрикнул, не ожидая от нее такового напора, но позже, ощутив, как будто плотно она его обхватила руками, одномоментно перевернулся на спину, усаживая Веру на себя.

– Сама! – отдал приказ он, подаваясь ей навстречу и смотря на нее безумными очами, заволоченными страстью.

Религия не сообразила его. Она в первый раз оказывалась в таковой странной позе, как будто верхом на мужику. Ей было незначительно страшно и почему-то казалось, что, ежели он сделает еще однажды такое же резкое ход навстречу, она свалится с него, как будто с норовистого скакуна.

– Ну что все-таки ты замерла? – нетерпеливо спросил Максим, подкидывая её на себе бедрами, отчего его плоть еще поглубже вошла в нее, но ей это нежданно понравилось.

Религия нерешительно приподнялась и еще раз опустилась на Максима. Он застонал, закрывая глаза, но это вдруг вызвало у нее протест.

Наклонившись к нему и скользнув по его груди сосочками, она втихомолку попросила:

– Не закрывай глаза, смотри на меня, я хочу тебя созидать.

Он открыл глаза и поглядел на Веру.

Продолжение следует…